Питавшая истоки «нового движения» в архитектуре, не имела прямой связи с классической социальной утопией. Она уже приземленнее, почти целиком связана с конкретностью непосредственного обыденного сознания. Однако не была она и изолированным явлением в истории культуры. «Книжность», присущая ее зачинателям, либерально-романтичным интеллигентам второй половины XIX — начала нашего столетия, питала их мысль литературными и историческими прецедентами и аналогиями. Отсюда обилие зашифрованных в подтексте заимствований и ссылок, неожиданных параллелей, отнюдь не определяющихся прямой преемственностью. Необходимо поэтому начать с напоминания о некоторых эпизодах истории утопий, получивших отклик в интересующий нас период.

Со времен античности человеческая мысль создавала воображаемые воплощения социального идеала. В качестве модели выступал некий город, лишенный координат в пространстве и времени, город, воплощающий то, чего нет нигде, представляется желаемым и осуществимым, ио не осуществлено. Такова легендарная Атлантида в описании Платона. В эпоху Ренессанса подобным образом описан Томасом Мором несуществующий остров Утопия.

Утопия родилась как отражение мечты о гармонично- прекрасном и свободном человечестве, вдохновлявшей великих художников Возрождения. Рядом с утопиями появились и проекты «идеальных городов» (Филарете, Мартини, Вазари, Скамоцци и др.). Ядром их замыслов также были гуманистические идеи устройства жизни, но у зодчих интерес сместился от социального содержания к идеальным закономерностям построения пространственной формы, подчиненным перспективному видению мира (оно привлекало острый интерес людей той эпохи, утверждая значимость точки зрения, присущей конкретной личности, в отличие от средневекового видения мира, игнорировавшего такую конкретность). Прямые, собирающиеся к центру улицы-лучи, обычные для идеальных городов, подчиняют организованной перспективе обширную территорию и утверждают ее единство. Символическая модель идеального общественного устройства соединялась с конкретным эстетическим идеалом.

В конце XVI — начале—XVII в. приложение эстетического идеала Ренессанса к практике формирования городской среды породило концепцию города как произведения искусства, увлекавшую зодчих и классицизма. Эта идея приобрела ясные очертания в связи с преобразованием Рима папской властью в интересах контрреформации. Толпы паломников должны были обозревать город как грандиозное зрелище по определенному сценарию. Системы прямых улиц-перспектив (включая знаменитый «трезубец», исходящий от Пьяцца дель Поиоло) были проложены, чтобы соединить основные католические святыни. Город активно перекраивался, но основная концепция его преобразования была основана на умозрительной спекуляции и неосуществима по своей сути, ибо для того, чтобы превратить комплекс городской среды в произведение искусства, нужно было бы подчинить специфическим законам искусства самую жизнь, подменить жизнь искусством. Идея была утопична, но эта утопия в отличие от ренессансных имела своей отправной точкой форму вещей, а не социальную жизнь, которой они служат. Отсюда берет начало эстетическая утопия, идеал которой отрывается от социального устройства общества.

Идею города как произведения искусства унаследовал французский . Однако «век разума», XVIII век, уже не удовлетворяется обособленным эстетическим идеалом. Цель искусства — в том числе и архитектуры — видели в обращении к рассудку. Искусство мыслилось как модель идеального мира, где все не таково, как оно есть, но таково, каким оно могло бы или должно было стать. Эстетическая утопия превратилась в морализующую.