Туфелька в архитектуре

16

Парижские власти не принимают «лучезарный» проект всерьез. Их отказ превращает Ле Корбюзье в картезианского коммивояжера, торгующего горизонтальными стеклянными небоскребами вразнос. Словно разгневанный принц он тянет за собой гигантскую хрустальную туфельку в одиссеевом странствии из метрополиса в метрополис.

В лучших традициях паранойи — естественной или искусственно спровоцированной самим больным — это кругосветное путешествие.

«Прошлой весной он достал блокнот и нарисовал карту мира, закрашивая те районы, где, как он чувствовал, его книги (то есть его товар) будут продаваться. Незакрашенной осталась только пренебрежимо малая полоска Африки». Барселона, Рим, Алжир, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес — повсюду он предлагает свои башни, предлагает самым хаотичным городам мира шанс стать противоположностью «нелепого парадокса» — Манхэттена.

В 1935-м притяжение Нового Света становится для Дали непреодолимым.

«Любую картинку из Америки я, так сказать, обнюхивал с тем сладострастием, с которым втягиваешь в себя первые манящие ароматы великолепной трапезы, в которой собираешься вот-вот принять участие.

Я хочу в Америку, я хочу в Америку…

Это принимало форму детского каприза».

Он плывет в Нью-Йорк.

Чтобы шокировать всех по приезде, Дали решает осуществить — задним числом — сюрреалистский проект, изначально придуманный, чтобы подразнить Париж: испечь «пятнадцатиметровый батон хлеба».

Корабельный пекарь предлагает сделать вариант 2,5 метра длиной (максимум, который вмещает печь на корабле) с «деревянной арматурой внутри, чтобы батон не развалился надвое, когда начнет подсыхать…». Однако по прибытии Дали происходит «ужасно странная вещь»: «Ни один из репортеров [из группы встречающих] не задал мне ни единого вопроса про батон, который я выставлял напоказ в течение всего интервью, — или просто держа в руке, или опершись им о землю, словно это была огромная трость…»

Смутьян сам смущен: первое открытие Дали — на Манхэттене сюрреализм не заметен. Его «армированное тесто» — всего лишь еще один фальшивый факт среди множества других.

Параноидально-критическая деятельность достигает желаемого результата только на спокойном фоне общепринятого. Также как успех Робин Гуда зависит от постоянного притока едущих через его лес богатеев, так и все планы «по полной дискредитации мира реальности» опираются на реальность, которая пребывает или кажется, что пребывает, в твердом уме и вполне в добром здравии.

Если 2,5-метровый французский батон остается незамеченным, это означает, что на Манхэттене отсутствует та шкала, с помощью которой можно измерить силу взрывной волны, исходящей от такого батона.

Дали не удается шокировать Нью-Йорк, Нью-Йорку удается шокировать Дали.

В первый же день на Манхэттене он переживает три озарения, открывающие ему те важнейшие культурные мутации, которые делают этот метрополис фундаментально непохожим на все другие.

1. На Парк-авеню «ярый антимодернизм проявляется самым выразительным образом уже прямо на фасадах. Команда рабочих, вооруженная машинами, производящими черный дым и свистящими, как драконы Апокалипсиса, занимается нанесением патины на внешние стены здания. Они старят этот слишком новый небоскреб с помощью той черноватой копоти, которая характерна для старинных домов Парижа.

При этом в Париже современные архитекторы вроде Ле Корбюзье ломают головы в поиске новых, привлекательных и максимально антипарижских материалов для имитации предполагаемого „современного блеска“ Нью-Йорка…».

2. Дали заходит в небоскреб; второе озарение приходит во время подъема на лифте. «Я был удивлен тем, что вместо электричества лифт освещался огромной свечой. На стене лифта на богато расшитых лентах красного испанского бархата висела копия картины Эль Греко — бархат был подлинным, возможно XV века…»

3. В ту же ночь Дали видит сон, в котором фигурируют «эротика и львы. Полностью пробудившись, я был поражен, что львиный рев, слышанный мною во сне, продолжается. Рев этот мешался с криками уток и каких-то других животных, которых было труднее опознать. Затем наступала полная тишина. Эта тишина, прерываемая только ревом и дикими криками, была так не похожа на шум, который я ожидал услышать — шум громадного „современного и механизированного" города, — что я был в полном недоумении…».

Однако львиный рык был настоящим.

Прямо под окнами Дали обитали львы из зоосада в Центральном парке, параноидально-критический «сувенир» из «джунглей», которых здесь никогда и не было. Три эпизода — и европейский миф о Манхэттене разрушен.

Чтобы получить право на создание своего собственного Нью- Йорка, Ле Корбюзье пятнадцать лет доказывал, что Манхэттен недостаточно современен. Дали изобретает собственный Нью-Йорк в свой первый же день в городе: Манхэттен, который совершенно не желает быть современным.

«Нет, Нью-Йорк — не современный город.

Побывав таковым когда-то в самом начале, прежде всех других городов, он теперь… в ужасе от этого…»

Дали описывает свое открытие при помощи ассоциаций и метафор, это параноидально-критическое переосмысление: Нью-Йорк есть земля, где все периоды истории, все доктрины, все идеологии, некогда бережно разделенные во времени и пространстве, сосуществуют одновременно. Линейность истории здесь отменена ради последнего торжества западной культуры.

«Нью-Йорк, ты — Египет! Но Египет, вывернутый наизнанку… Там возводили пирамиды рабства и памятники смерти, ты возводишь пирамиды демократии с вертикальными органными трубами небоскребов, которые сходятся в точке беспредельной свободы!»

«Нью-Йорк… возрождение мечты об Атлантиде, Атлантиде подсознания. Нью-Йорк: откровенное безумие всего его исторического скарба выгрызает землю вокруг фундаментов и надувает перевернутые купола многих тысяч ваших новых религий.

Какой Пиранези придумал декоративные ритуалы театра Рокси? И какой взъевшийся на Прометея Густав Моро зажег ядовитые цвета, что переливаются на верхушке Крайслер-билдинг? »